Фрагменты главы "Колыма" из книги Виктора Конецкого "Ледовые брызги".

Теплоход "Колымалес" угрюмо, но в то же время лихо описывает циркуляцию, и мыс Большой Баранов остается у нас по левому борту. Правда мыс не видно - туман. На штилевой воде спят утки. Испугавшись судна, они разбегаются в разные стороны из-под самого форштевня, не взлетая, быстро переберая лапами и судорожно взмахивая крыльями. В тумане машинные звуки глохнут, и судно движется немым, бесплотным привидением - вот утки и не успевают вовремя испугаться, набрать потребный разгон и взлететь. За разбегающимися утками остаются на густой от холода воде вспененные дорожки.
Я остался один в рулевой рубке. В колымской черной ночи сверкали и переливались кучками бриллиантов на рейде три чужих судна. Несколько одиноких льдин с любопытством поглядывали на наш аврал, покачиваясь на едва заметной зыби Восточно-Сибирского моря.
Утро. Тучи - терпеть не могу штампы, но тут другого слова не подберешь - свинцовые. Тяжелый свинец. И двигаются замедленно от свинцовой тягости, набиты злым, мелким снегом. Но чуть между ними солнце пробьется, сразу такими радостными красками вспыхивают берега - малиновые наплывы лишайников на скалах, лиловые горбы дальних сопок, зеленые, яркие полосы какой-то тундровой травы в лощинах и вдоль уреза воды; а сама колымская вода мгновенно напитывается солнечными лучами и делается легкой, обычной речкой, радостной.
Какие дали!
Какая мощь сопки на правом берегу Колымы. И кекуры торчат в тысячелетнем молчании.
Край леса. Самое передовое деревце - хиленькая такая лиственница, а уже в каком-нибудь километре от нее - пышная шатром, в оранжевом убранстве, и подол до самой земли. И краски, краски - солнце как раз пробилось - лиловое, фиолетовое, серое, зеленое, малиновое - длинными полосами, горизонтальными. И лиственницы, уже задремавшие в осенней неподвижности. Чем-то напоминают крестьянок, когда те в расклешенных книзу сарафанах и с желтыми венками на головах... Под берегом останки еще одной баржи. Боже, сколько там законсервировалось воплей, проклятий и рыданий.
Вот и я на самом деле здесь, в центре всех скорбей, - все таки я сюда приплыл. И смотрю на Колыму своими глазами. Зачем это нужно, - не знаю, но чувствую, что мне это необходимо. Как-то уж специально судьба сложилась так, что нас завернули на Зеленый Мыс.
Клюнули на рассказы об огромном количестве брусники, обулись в сапоги, ватники и отправились в сопки. Упарились через полчаса. Моховые кочки, напитавшиеся снегом, заросшие гонобобелем и черникой, - сапоги вязнут, портянки трут; а лиственницы - какая милость и прелесть, какие у них тихие, опустившиеся ресницы... Влюбился в лиственницы.
Ночь простояли на якоре.
Около одиннадцати утра поплыли вниз по Колыме. Солнце. Горячее, когда поймаешь его лучи в укромном уголке, где нет ветра. Небо - женственная голубизна и непорочность. Вода в Колыме темная и густая. Крутолобые сопки по берегам уже в несводимом снегу, утрамбованном ветрами, сияют внутренним северным светом; в распадках чистый ультрамарин, к вершинам приклеились облачка и почти не курятся - зацепились за белые, светящиеся лбы сопок и тянутся флюгерами.
Всю ночную вахту мыкался на самом малом. Один раз уперся в осколок поля и даже на полном не смог его отпихнуть. Пришлось давать задний. В свете прожекторов метались какие-то маленькие птички - мерцают, как ночные бабочки у дачного огня. Когда же я жил на даче в последний раз?
Как ни трудно в это поверить, только в детстве.